карточка 17-346. №43 "литература России 1985-2036 гг Х.л.с."

Ещё раз вынужден оставить свои пояснения. Сегодня утром, читая литературу, посвящённую столь заинтересовавшему меня периоду, наткнулся на свидетельства одного ересеведа и философа. Он пишет, ссылаясь на австрица Дюрреманта, что общение как таковое строилось на рубеже тысячелетий в большинстве своём на раздражении наблюдательной зоны в психической матрице людей. Стремясь оправдать своё существование, люди призвали на помощь массово в то время развивающиеся системы коммуникаций, и начали привлекать к себе внимание. Привлечение происходило разнообразными способами. Мой коллега, профессор, специалист по закольцовкам первой и второй степеней, выслушав мои слова, начал убеждать меня, что одним из таких способов являлся способ «обличения» и способ «ткнуть носом». Суть их примерно одинакова — некоторые люди привлекали к себе внимание тем, что рассказывали другим, как все вокруг стремяться привлечь к себе внимание и выделиться из толпы, рассказывали — и сами, таким образом выделялись из толпы. Потом, после рюмки коньяка, мой коллега принялся рассказывать про то, что единицы доходили до того, что описывали в «интернете» и первых привлекателей внимания (простых) и привлекателей внимания способами  «обличения» и прочими (привлекателей 2-го порядка), сами же они, выходит, становились привлекателями третьего порядка. Когда я уходил, он кричал мне вслед что-то про великую закольцовку и про то, что неизбежно, каждый член общества хочет что бы за ним наблюдали, хочет быть на виду.

Однако я отвлёкся. Редактируемый мною текст имеет этому положению (про страсть к наблюдению) несколько посылок. По ходу публикаций я познакомлю вас с ними.

Вообще, я понимаю, что та свобода, которая у меня есть, она никогда не позволит написать до конца что-либо значащее. Для того, что бы меня заставить что-то написать, её чересчур много, но этой свободы слишком мало, что бы у меня самого появилось желание сесть за печатную машинку и что-то толковое напечатать.
Так же и в творчестве – поставишь себе определённые рамки, сюжет – и уже не можешь вписать в него многие вещи, слова, да даже фразы (а очень хотелось бы), а будешь пытаться без сюжета – всё написанное рассыплется на отдельные куски, и будешь себя считать либо полнейшим идиотом, либо гением, понять которого современному человеку не суждено.
Просто, я хочу сказать, что слишком халатно отношусь к своей задаче. Бывает, целыми днями даже не думаю о ней. А бывает, ограничиваюсь внутренними диалогами на тему – чего же в моём очерке больше – европейской традиции или нашего, самобытного. Потом, расписываясь для очередного захода, брежу мечтами стать похожим по стилю, по шарму, по эстетике на кого-нибудь из знаменитых творцов. Но придумать волнующий сюжет, а потом и «одеть» его – и все, подражая одной личности – скука, а в противном случае, при попытке разбавить своим материалом, получается такая скудная и пресная эклектика, что быстро всё разрываю.
Вообще, первоначальная цель этого словоблудия, которую я сам себе вдолбил в голову, меня окончательно доконала. Ходя взад-вперёд у себя в комнате, или во дворе. Я никак не могу в ней разобраться и понять. Скоропечатанье? Или всё-таки – диалог и понимание. Тебе то я могу сказать – порой я даже заставляю себя сесть и печатать. Может так я хочу оправдать своё существование, может, вижу в этом какую-то романтику. Не знаю сам.

Хотя, наверное, потёртый томик «Анны Карениной», изданный в Нальчике в 1988 году и заложенный где-то в самом начале линейкой, выбивался из общей картины.
Эта книга, пустая бутылка из-под водки, стаканчик. Пепельница, полная окурков «Беломорканала», пятна чая, яблочные огрызки и фотография молодой Пугачёвой – вот полный перечень того, что находилось на кухонном столе. И книга, откровенно говоря, ну никак не вписывалась.
* * *
-Да что-ж за говно-то такое? Почему нельзя придумать что-нибудь толковое, а?
Это что за херня вообще – Нальчик, водка, Пугачёва? Ты что, снова какие – то препараты жрёшь, да? Или это уже всё – шизофрения? Ты представляешь, кто это всё будет читать? Про эту вот твою Пугачёву?!
Это меня перебил Никанор Емельяныч, наш редактор. Он очень нервный и неспокойный человек. Всё потому, что не пьёт. Я вот недавно задумался над тем, каким спокойным и рассудительным он бы стал, выпивая каждый вечер хотя бы по паре стаканов портвейна.
-Никанор Емельяныч, по-моему, это очень интересно, - сказал я и поморщился от всей пошлости сказанного (и ещё, конечно, от начавшегося накануне отходняка).
Никанор Емельяныч тоже поморщился, отпил кофе из малюсенькой чашечки и показал на дверь. Мол, вон. Ох, и грубый человек …

Я надел свой плащ, шляпу, взял тросточку и вышел из нашей конторы под проливной ливень. Пришлось свистнуть извозчика и повыше поднять воротник плаща.
-Дождь это, пожалуй, лучше, чем солнце и жара. С невнятными постнаркотическими страхами на душе гораздо уютнее и комфортнее под дождём, наверное, потому, что тучи висят низко и закрывают тебя плотной пеленой от космоса, постоянно разглядывающего всех сверху,- думал я, забираясь в крытую кибитку.
-Моррисона, 8,- бросил я извозчику, мужику, несмотря на прохладу, одетому в одну холщовую рубаху, шаровары и лапти.
-Сей же час домчим, барин!- весело усмехаясь в усы, ответил он.
Я щёлкнул крышкой часов, проверил время и достал папиросу…
Ехать мне предстояло к одному весьма странному человеку. Странен он был, однако, не столько своей внешностью (хотя и ей, конечно), сколько поведением, вдохновившим многих талантливых и не очень творцов нашей эпохи на создание своих произведений.
* * *
«Господи, почему мне ничего толкового в голову не приходит?!» Я отпил уже остывший чай, затушил сигарету и откинулся на спинку стула, заложив руки за голову.
За окном веселились детишки. Они толкали друг друга в лужи и задорно смеялись. Вдруг, ни с того ни с сего, я почувствовал запах марихуаны.
«Это что ещё за…»,- подумав на детишек, я встал и сурово выглянул в окно. Но всё оказалось в полнейшем порядке – травку курила молодая мамаша, сидя на лавочке, покачивая коляску и листая модный цветной журнал.
Я достал из вазы жёлтую розу и, тихонько крикнув «Эй» (не дай боже разбудить малыша), кинул её к ногам мамаши. Мамаша улыбнулась мне, подняла руку и, неловко затянувшись, понюхала цветок. Покраснела.

Вынужден обратиться к вам только сейчас (из-за внезапной командировки в восточный Иран). Во-первых, я взял на себя ответственность поделить сей апокриф на листы. Деление конечно же в определённой мере условное. Во-вторых. Листы первый, второй, а также шестой найдены при расшифровке этого текста не были, поэтому их я пропустил. Кроме того, начиная с девятого листа начинается ещё одно повествование (в виде заметок на полях). Авторство не установлено, но большинство учёных и исследователей склонны предполагать, что автор — один и тот же человек.
И в-третьих, публикацию двух параллельных сюжетов (назову их так), я буду совмещать, руководствуясь отчасти логикой здравого смысла, отчасти своей собственной.
 

9
Бля, перерывы всё длиннее, а жизнь всё неприятнее. Грибы. Натянутые отношения и нервы, синтетические ненавистные песни.
Труд и творчество должны быть едины, безвозмездны и продуктивны. В этом их основное предназначение. С одной стороны – коммунизм, с другой – вольные артисты. Но в обеих идеях есть какая то сумасшедшая притягательность и нервная вседозволенность, которая, если её не контролировать, приводит к абсолютному Хаосу. Да, кстати, и то, и другое привлекает слабых и безвольных людей.
Мысли, вначале сформулированные чётко и правильно, разветвляясь в своих реальных и предполагаемых последствиях, образуют такую сложную и всеобъемлющую паутину, что разобраться в ней просто невозможно. Есть предположение, что эта паутина – жизнь. Без всяких уточнений. Просто жизнь.

Среди всех сложных и простых человеческих взаимоотношений, я бы назвал самым непонятным и загадочным писательский нарциссизм.
Возможно, где-то и когда-то, быть может, даже вчера или, напротив, в прошлой жизни, я кому-то рассказывал про это. В заблёванной пивной, посреди драки и водочно — сигаретного перегара, среди визжащих официанток и разбитой посуды. Или сидя на одеяле в позе лотоса, с сигариллой в зубах, плавая по волнам внутренней грибной энергии и следя за текущими куда-то обоями. Допущу даже, что это было где-то в университете, на семинаре. Осталось только напрячь память и расставить по местам все слова.
То есть сказать их вслух, приняв то же положение тела, что и при их первоначальном произношении. Если сказать их абсолютно точно, вплоть до интонации, до перерывов между словами, до придыхании на окончаниях, и при этом оказаться в положении точь-в-точь повторяющем то самое положение, что я занимал, когда придумал и высказал их вслух, то, вполне вероятно, вернётся ощущение той реальности. Речь здесь идёт не о путешествиях во времени и даже не о приёме эйфоретиков и прочей гадости.
Просто я пытаюсь найти какие-нибудь практические схемы для познания не поверхностных, очевидных феноменов нашей с тобой сознательной деятельности, а глубоких подсознательных процессов. Без применения достижений физиологии и практически без всяких навыков. Исключительно собственный опыт и нелепые гипотезы.
Чёрт, я не могу высказать мысль именно такой, какой она сидит у меня в голове. Написав на бумаге, принимаюсь тут же корректировать, дополнять, приводить в �правильный� и �грамотный� вид. Вдруг кто-то не поймёт? Вдруг моя неграмотность оттолкнёт читателя?
В-общем, скажу честно. Тебе. Я сам не знаю, чего я хочу от этих надуманных размышлений. Я выписываюсь.
Итак, вернёмся к возвращениям в сверх- и под- реальности. Психологии известно, (если только я не увидел это во сне, желая хоть какого-то одобрения своему бестолковому хобби) что чёткое повторение своей позы, воссоздание атмосферы пережитого прошлого, всяческих мелочей, вплоть до звуков и запахов, поможет вспомнить и другие вещи, случившиеся с тобой в тот момент. Так же можно вспомнить и некоторые реальности.
Достаточно принять нужную позу, сымитировать обстановку и произнести (чётко) заветные слова.
Я всегда недоумевал, почему шаманы некоторых отсталых племён, повторяя бесконечно один и тот же звукоряд нелепо пляшут вокруг костра. Теперь я понял – они ищут правильную позу и параллельно – произносят слова, что бы кое-что узнать из внешних по отношению к своему сознанию миров.

Понимаю, что всё это баловство и юношеские забавы, не имеющие под собой никакой научной и теоретической платформы. Но становится жутковато, если попытаться вдуматься и всерьёз разобраться в этих обманных хитросплетениях якобы верных логических операций. В этой бесконечной подмене терминов ради красивой фразы. Я ведь даже толком не успеваю раскрыть свои замыслы. Мне уже что-то не нравится, я перечитываю (сколько раз говорил – не надо этого делать!), думаю, как бы переделать в более читаемый текст.
Нужно понять, что тот набор букв, который я выливаю на тебя, содержит в себе, кроме нелепых попыток высказать свои псевдо-оригинальные идейки, ещё и инструмент защиты от окружающей повседневной реальности.

Подросток, что учится на мясника, очень любит творчество Берроуза и ультраправых музыкальных исполнителей. Нет, он любит всё это не потому, что это действительно ему близко, а потому что часть его окружения, ненавистная ему, не читает таких книг и не слушает такую музыку, а референтная группа целиком отдаётся подобным «экспериментам» в области творчества. Разделывая огромные куски мяса, учась забивать коров и сливать кровь, он и сам бы, наверное, хотел писать книги и рубиться на гитаре.

Кажется, будто он не видит всей прелести своей профессии. Он мог бы запросто удовлетворять свои потребности в радикализме просто представляясь новым знаком мясником и посвящая их во все тонкости своей работы.

Женщина – мулатка, с морщинами ходит босиком и не вынимает изо рта сигарету. Это удивительно, но она певица. Ловить за хвост свои мысли всё сложнее. Потому, что хочется сюжета, а это нытьё – уже приелось. Сюжеты рождаются быстро, но реализовываются с трудом. То есть с эстетической точки зрения обставить их не сложно.
Вложить мысли труднее. Всё это потому, что появился ориентир на аудиторию. Садясь за компьютер, я постоянно думаю о людях, которые будут меня читать. И сюжеты из-за этого очень эклектичны. Но это можно списать на мою субъективную картину мира. Ха.
Но скачущие туда-сюда мысли, постоянно ускользающая смысловая нить – это, конечно, читателям не очень понравится.

Идеальный критик для литературных экспериментов – сам экспериментатор. Он, как никто, понимает и чувствует весь потенциал, заложенный в произведении, он может подобрать нужные слова, охарактеризовать с точки зрения задумки и её воплощения. Почему в литературе не приняты саморецензии и самокритика?
«Вот здесь я хотел показать…», «Эта фраза родилась спонтанно, поэтому…» и так далее. Сколько творцов потеряла мировая общественность, санкционируя глупые правила какого-то неписаного соглашения о разделении писательского труда – одни пишут, другие комментируют. Естественно, возникало множество спорных вопросов, шли дебаты, привлекались третьи лица. Возникла литература как система. Потому как, комментируй каждый сам себя, других не смог бы даже при большом желании. А так синтегрировались на основе общих критиков.
Я понимаю, что многие мысли очень скомканы, мало понятно, но я для себя же и пишу. Несмотря на то, что нужно развивать чёткое, распланированное и критичное выражение всего, чем забита голова.

Возвращаясь к проблеме самокритики, я только хотел уточнить, что развитие в этом направлении неизбежно привело бы к распространению очень важного психо-сексуального феномена. Я имею в виду самочтение.
Творчество превращается в круг, который, замыкаясь, теряет начало и конец. То есть, соединяясь, они превращаются в единый, бесконечно долгий и безотходный процесс. Не секрет, что все возможные мысли и все возможные комбинации слов уже прописаны и проговорены. Если не в будущем, то в прошлом точно. Я только хочу сказать – всё написанное – подвергшиеся синтезу или анализу факты, слова, фразы, образы, характеры, сентенции, которые когда-то и где-то мы вычитали, подслушали или подсмотрели.
Самочтение лишает нас притока новых впечатлений, под влиянием которых создаётся что-то кардинально новое. Всё время у такого писателя занимают два процесса – написание и чтение написанного собой. Потом, под влиянием своего же материала, он снова что–то напишет, опять прочитает и опять напишет. Влияние посторонней, внешней, объективной творческой реальности на такого человека минимально. Постепенно, разгоняясь и набирая обороты, путешествуя по своему кругу (если это, конечно, упёртый писатель) он абсолютно вырождается в глазах окружающих и бесконечно возносится в своих глазах.
Это ярко проиллюстрирует хотя бы такой пример. Развернулся и написал целую повесть, вложив туда что-то ценное и вечное, на его взгляд. Прочитал. Написал рассказ с теми же мыслями. Потом прочитал рассказ. Настрочил уже миниатюрку. Потом пару строк. И, наконец, глубокие и сложные мысли, всерьёз представляющие интерес для ценителей, развёрнутые на многих страницах и грамотно, чётко расфасованные, превращаются в несколько слов. Он то, писатель, прекрасно понимает и чувствует свои мысли в этих обрывках человеческого разума. А прочие считают его ленивым психом, когда он читает им эти невнятные символы. Но для себя он бог.
Может быть, это главное?

Я уже запутываюсь, ища параллели между моими высказываниями и моим же положением как игрока с собственным разумом и чувствами.

7
К позднему вечеру с трудом заставил себя сесть за компьютер. Просто в голове пустота. Даже не пустота, а тягучая, серая каша. Её очень много, но выразить эту кашу в словах просто невозможно. Ладно, погнали.
Голодарь, написанный Кафкой, недавно приходил ко мне. Вообще часто меня посещают какие то странные, едва знакомые существа. Кто-то просто посидит немного, посмотрит и пойдёт дальше своей дорогой. Кто-то пытается завладеть мыслями и желаниями, стать частью личности и управлять ею. Давно известно, что каждого из нас очень много. Все эти твари, типа Хантера Томсона, просто вклиниваются в моё существование с какой – то странной настойчивостью. То есть они находятся в том пространстве, и действуют и угнетают меня из того пространства, которое ни реальным, ни субъективно-идеальным, ни даже мистическим не назовёшь. (Кастанеда использовал термин «союзник», раньше я всячески отгонял от себя мысли о существовании в каких-либо проявлениях подобных сгустков, но с течением времени понимаю, что он имел в виду). Так вот, действуют они на стыке пространств, давя изнутри на мою голову. То есть последствия их существования наблюдаемы в нашем с тобой мире в виде поступков, картин и прочего. Но сами они запредельно далеко. Я просто хочу сказать, что никакая теория относительно полного и окончательного объяснения наших с тобой мозгов не стоит и выеденного яйца. Объясняя эту мозговую деятельность, человек может потратить много времени, всю жизнь, изгадить тонны бумаги, забить гигабайты компьютерной памяти своими бесконечными доказательствами, умозаключениями, и – ничего не добиться. В лучшем случае его посчитают сумасшедшим. Объяснение этому просто. Инструмент то у него один – его душевно-мозговая деятельность. С одной стороны – кто даст себя в обиду, выдавая все секреты. Это в случае автономии этого аспекта нашей деятельности. С другой – никогда человек, используя только свои глаза, не сможет понять их собственное строение. Что-то я загнался. В смысле, глаза, когда их изучают, скажем, патологоанатомы, уже ничего не видят. Хочется в это верить. Хотя, бред.
Или просто подход к объяснению наших чувственных и умственных возможностей настолько алогичен, даже анти логичен, что, используя общепризнанные средства и способы, никто не добьется сколько-нибудь качественного результата. Так люди приходят к религии, магии, мистицизму, к ЛСД-25, грибам, бухлу и прочим радостям. Но, по-моему, верный (хотя, о какой верности может идти речь, когда затрагиваются такие глобальные понятия) способ – схождение с ума товарища Цикория. Шутка. Схождение с ума. Просто. Не хочется касаться таких щекотливых вопросов, особенно, по причине их чрезвычайной распространённости среди творческих людей, молодёжи и.
Возведение в ранг «интересных» и «оригинальных» вещей во многом лишает сумасшествие того заряда душевной энергии, того потенциала мысленных и чувственных переменных, которых, в принципе, может хватить для объяснения обоих космосов – внешнего и внутреннего. Конечно, нужно приготовиться в этом случае отказаться от всех общепризнанных, логических правил выведения, построения умозаключений, отказаться от языка, терминов и вообще каких бы то ни было систем координат.
Даже это моё объяснение является лишь провокацией с точки зрения своей алогичности, необоснованности и недоказуемости. То есть я пытаюсь мыслить как сумасшедший, но язык и прочие системные матрицы, заложенные в голову с самого детства, мне этого не позволяют.
Захватить воздуха и широко открыть глаза – часто случающиеся сигналы, идущие мимо сознания прямо к нервным окончаниям. Механизм представления, распространённый, помимо реальных объектов, на облачные дхармы (у меня не хватает слов для того, что бы назвать это явление – механизм работы глобального внутреннего и внешнего), при достаточно долгой и интенсивной работе воображения, подключении к этой работе максимума мозговых и душевных ресурсов, немножко приоткрывает… Всё это не то. Пытаюсь как то воссоздать свои ощущения во времена быстрой и недолгой встречи с этими цепочками, ведущими к настолько запутанной и непонятной материи, что… Нет это даже не материя. Субстанция, вне понятий материя и дух.

Теперь, если задуматься, и расставить всё по местам, можно, усмехнувшись, с легкостью опровергнуть все мои доводы. Оно и понятно. Борьба на своём поле всегда легче. То есть я хочу сказать, дома и стены помогают.

Про случаи. Про запуганных, сгорбленных торчков, которые никогда не протягивают руки своим знакомым. Про быстрые ритмы, во время которых тело сливается со всем душевным, что есть в человеке, вызывая демонические порывы танца и просто движений. Про разветвления временной и пространственной реальности, все хитросплетения которых познаются в состоянии лёгкого экстаза. То, что нужно мне, ещё далеко. Орудие добычи никто не даст, просто потому, что у каждого эти орудия свои. У кого-то даже член.

Страшно, что после всей это чехарды у меня толком перестанет получаться описание вещей, событий, ситуаций и персонажей в заданных мною же самим рамках.

5
Вот человек заходит в фаст-фуд и кушает еду, кушает плохую и нездоровую еду. Кушает генетически модифицированную еду. Картошку, котлеты, булочки, курицу, пирожное, соусы, колу, салат, помидоры, сыр и прочее. Он рассуждает о современной литературе, о классике кинематографа, о боге. Он морщится, когда слышит про американские фильмы. Про любые. У него в голове американское значит то же, что и дерьмовое. У него есть четко выраженные корпоративные ценности. Определённая политическая позиция. Я ничего не хочу резюмировать, а просто зацепился больным воображением за случайный образ. Скучно и не зачем его развивать. Этот архетип автоматически достраивается в голове, и дальнейшее механическое превращение образов в слова и фразы не интересно. Просто думается про то, что на каждое явление есть две точки зрения, ну да, это Гегель ещё выразил. И, порой, возникают какие – то странные, неясные неудобства. Что, даже на преступления можно смотреть двояко? Осуждающе и оправдывающее?
И это такая смертельная тоска. Провозглашение всех мыслимых и немыслимых этических позиций уже свершилось. Теперь очередь за красотой и стройностью в мыслях. За стилем и эстетическим воображением. Принципиальное различие детективов от многих других книг – там форма – безусловно доминирует над содержанием. Хотя, наверное…
В-общем. Детективный сюжет придумать легко. Остаётся лишь красиво его одеть, стильно преподнести. Из каких-то вкусных (ё, опять «вкусных») мелочей, незначительных вроде бы деталей декора, оригинальных словечек и фраз, и не только из них, плетётся красивая, удовлетворяющая людские потребности в красивом, ткань. В конце концов, читатель уже не стремится разгадывать загадку, а всецело наслаждается изумительной одеждой романа.
Происходит языковой нарциссизм. Язык из инструмента превращается в объект любования и часть красивой картинки. Конечно, до жонглирования словами и понятиями дело редко когда доходит, но я часто замечал утрату утилитарного, прикладного значения языка. Для меня это печально.

Вымученное продолжение и доведение до конца одной, задуманной изначально мысли у меня не вызывает также никаких положительных эмоций. Всё-таки гораздо радостнее и свободнее чувствую, когда летишь по паутине рассуждений, то тут, то там, касаясь ненадолго той или иной проблемы, поднимая на пару фраз острое противоречие. Конечно, можно завести нудную шарманку (Какая ещё шарманка???) про предназначение писателя, про его боль и переживания, про его миссию донесения до людей чего-то по-настоящему ценного и нужного.
Вот, допустим, писать про торчков – что в этом такого важного, и что эти книги и фильмы несут своей публике?
Они несут ощущение причастности к элитарной, независимой, неспродюссированной части потребителей, якобы задумывающихся и ищущих. Терпеть не могу фильмы про торчков. Кроме «Страха и ненависти». (И это есть моё нонконформистское слепое подражание каким-то идеальным конструкциям и моделям поведения.) Я не собираюсь оправдываться перед собой, но «страх и ненависть» хотя бы смешной.
Героиновый же юмор и героиновый выстраданный героизм, прости за тавтологию, мне не понять никогда.
Часть меня говорит, что лучшее, конечно, впереди. Шутка. В смысле, что лучшего не достичь. Что хорошую музыку, фильмы, книги, да даже театральные постановки. Хорошую – плохое слово. Хорошее – я имел в виду – не ориентированное на отмывание денег, или, хотя бы несущее кроме этого в себе заряд каких – то искренних эмоций, не сфальсифицированных переживаний и умных суждений.
В конце конов мне всего-то 18, у меня неокрепшая психика и не сложившийся до конца взгляд на жизнь, поэтому мне можно хоть отчасти простить эти незрелые, ничем не подкреплённые графоманские суждения.
Учительница по русскому жёстко ругала нас за то, что мы превышали в сочинениях какой-то, ей одной известной, лимит употребления «Я», «меня» и вообще всех местоимений первого лица единственного числа. Она выставляла на позор того человека, который чуть больше начинал рассказывать о себе, вести диалог с собой, даже просто намекать на себя, как на рассказчика. Я до сих пор чувствую какую-то смутную тревогу, когда пишу эти пресловутые местоимения. Как будто личность утратила какой-то собственный атрибут, как будто часть её стерла Людмила Николаевна и остальные окружающие меня сильные личности, призывающие к радикальному альтруизму и самоненависти.
Ладно, чушь это всё, это я исписался на сегодня. Может человек вообще когда- нибудь исписаться? Думаю, нет.
Я сам себе, оказывается, журналист и сам респондент. Надо себя постоянно одёргивать. Ни в коем случае не допусти никаких погрешностей. Пиши стройно, красиво и осмысленно. Что бы всем нравилось. В конце концов, что бы потом можно было что-то выбрать и показать людям. Да, ты ведь хочешь этого! Ты даже говоришь друзьям про свои графоманские изыски.

4
Про стимуляторы ничего не хочу говорить. Я их не люблю. В смысле допинг вообще. Просто порой некоторые вещи, которые пишу, самому себе кажутся очень допинговыми. А это ведь просто фантазия. Не менее. Ладно, разгоняюсь. Мне скучно писать про дядей и тёть. Про простые истины, которые итак уже всем понятны. Про то, что все чувствовали, видели и слышали в своей повседневности. Про обычные серые, скучные случаи, диалоги, сны и ситуации. В последнее время так получается, что ни посмотрю, что ни прочитаю – везде повседневность. Начиная с показной помпезности, каких-то нарядных мыслей, кокаина, всего этого поблёскивающего декаданса, и заканчивая грязью и дерьмом, тоже сфабрикованным за деньги и для денег. Ну, это правильно, это демократия. Вспоминается «Железный закон олигархии» и Пелевинская бессмертная генерация пи. В первом трактате автор размышляет по поводу предательства идеалов, которое (ну, конечно же) совершается из-за денег, вопреки деньгам, за деньги, для денег, под и над деньгами. Там разговор про партии. Не простые, а пролетарские (хотя неправильно сказал). Просто всякие левацкие партии, коммунисты, от легальных социалистов, рабочих партий, и заканчивая ультралевыми радикалами и прочее. Они борются за власть. Естественно. Они хотят рассказать и показать всем, как нужно жить, раскрыть народу глаза на несправедливость, обман, воровство. Проталкивая лидеров вперёд, во власть цивилизованными и не очень способами, накапливают достаточные средства. Вкладывают в лидера (или в лидеров). И прибавляют ещё одного толстосума к этой громадине, которая зовётся денежной и исполнительной, законодательной и судебной властью. Когда лидер получает, как гарант партии, власть (одну или несколько из выше перечисленных), он перестаёт бороться за те принципы, за которые борется его партия, его объединение или группировка. Становится этаким пролетарским олигархом, формально — да, исповедующим левые принципы равенства и справедливости, а на деле прикрывающий лозунгами и псевдо борьбой свою наживу.
И второе – пелевинское рассуждение про альтернативную и ротационную музыку. Про то, что и той и другой нужна поддержка в виде пиара и моды. Альтернативная мода может, чуть-чуть тоньше. Альтернативный пиар чуточку интеллектуальнее, но принципы продажи, зашибания денег идентичны.
Есть люди, удовлетворённые популярной музыкой, готовые её слушать за свои деньги. (Люди, как говорит мой зав. кафедрой «с пониженным уровнем критичности»). Есть не переваривающие подобного продукта. Для них умные дяди создают другой – якобы более неформатный, безценцурный и альтернативный. Который, поступая на рынок и попадя к потребителю в руки, становится поп-музыкой «в квадрате». И вчерашние бунтари и революционеры сегодня начинают советоваться с толстыми дядями и тётями, утверждать с ними звучание и слова. Расчёт на свою аудиторию. Аудиторию обманутых слушателей. Слушателей, отказавшихся от одного говна, и сделавших выбор в пользу другого, не менее мерзкого, которые думают о своей оригинальности и привилегированном положении в качестве потребителей.

Сейчас пытаюсь развить одну мысль, забивая в себе все попытки отразить все побочные и параллельные. Отсюда спутанность и нелогичность. Опять же, может, отсутствие логики и есть та изюминка, которую я стараюсь в себе если не найти, то, по крайней мере самому создать. Нацеленность на читателя – один из главных тормозов, не позволяющих в полной мере раскрыться всему потенциалу многих писателей, да и вообще творцов. Второй тормоз – проблема раскрытия бесконечности творчества. Бесконечности, как внешней (филогенез), так и внутренней (онтогенез). Если первую сентенцию (в смысле, первый тормоз) хорошо иллюстрируют журналисты, большинство которых работают по заказу, то вторую – математики и физики, те из них, которых я называю «творцами» науки.
Свободные журналисты, понимающие, что их дело немного больше, чем просто ремесло, так же редки, как математики и физики, хоть чуть-чуть познающие правила и источники бесконечности, которые после этого остались в здравом рассудке.
Вообще с моей, максималистской стороны трезвый рассудок скука и препятствие. Особенно часто чувствуется это перед сном, когда мысли можно потрогать руками, когда любой поворот пространства и времени несёт в себе такой заряд чувств, эмоций и открытий, что просто не успеваешь даже поверхностно разобраться в них.
Я пытаюсь хоть что – то запомнить, что бы потом записать. Бесполезно. Приходится «расписываться», разгонятся, что бы достичь хоть примерно того состояния души и мозга, когда они сплетаются, открывают пути к новым формам и новому содержанию. Не всегда это удаётся.
Кто-то называет это состояние вдохновением, кто-то экстазом, кто-то повышением мозговой активности. Я не могу подобрать название. Какое там название, если даже процессы, которые происходят в моей голове настолько спутаны, и, вместе с тем, глубоки и радостно-непонятны, что записать, выложить в словесно — логической системе хотя бы сотую часть – счастье.
…Продолжу прошлое. Начал слушать джангл, когда печатаю. Так скорость набирается быстрее.
И вот, что страшно – в литературе, как и в политике, и в музыке – такой же порядок вещей. Предположу даже, что он распространяется вообще на всю нашу жизнь. То есть усложнение, увеличение удельной доли «интеллектуального» загонялова, противопоставление его массовому продукту несёт в себе те же цели и задачи, что изначально были поставлены перед собой практическими адептами теории общества тотального потребления. Так или иначе, в большинстве случаев эта красивая и сложная оболочка – инструмент заработка денег и власти. Власти – для маленьких закомплексованных личностей, мнящих себя диктаторами человеческих умов и сердец.
Непонятное произведение искусства, не требующее особой подготовки и вложения сил, оказывается, привлекает к себе внимание своей неоднозначностью, разнообразием трактовок и даже спорами критиков и публики на тему, является ли оно вообще произведением искусства. Тут и появляется постмодернистская истерия, арт-хаус и всяческие интеллектуальные проекты и инсталляции. Можно не думать, не вкладывать ничего в своё детище. Туда всё вложат зрители, слушатели, читатели, критика и электорат.
Я ни в коем случае не имею ничего против такого порядка вещей. Это исторически обусловленный процесс.

3
Вся писанина происходит под группу Дорс. Никаких комментариев. Просто группа Дорс и всё.
Посещает мысль создать полную, всеохватывающую картину окружающей жизни. Такую, что бы прочитав, потомки (или современники) могли бы понять что происходило, что чувствовали участники, понять тайные смыслы всего происходящего. Но картина должна быть настолько объёмной, что пока её создашь, пройдёт много времени, и жизнь изменится. Или просто лень. Одно из двух.
Расскажу сам себе ещё раз цель этой затеи. Я про этот дневник. Парадокс в том, что сам то я эту цель не знаю. Но размусолил всё себе до тошноты.
Эстетическая составляющая искусства сейчас встала на первое место. Людям нужна красота, стиль, своеобразная обворожительность. Как в музыке, как в кино, так и в литературе сейчас больше привлекают не произведения, а творец, его личность, его специфические загоны, его жизнь. И, уже как результат – то, что он делает.
Занимательно, что сейчас есть люди, которые, ничего толком не сделав, превратили свою жизнь в искусство, псевдоискусство, популярное искусство, но всё же искусство. То есть любить и уважать их произведения нельзя, потому что их просто нет, а уважают самих людей. За что? Понятия не имею.
Какой народ, такие и кумиры. Если человек считает, что может понравиться своей жизненной позицией, своими манерами, одеждой, умением держатся и разговаривать, тогда зачем что-то создавать?
Глупости. Я, когда печатал, вспомнил всяких людей типа Собчак и всё. Что говорит о моей подверженности влиянию телевизионной массовой культуре, только и всего. Печально. Печально, что я всерьёз воспринимаю всю дерьмо, льющееся на меня из газет, телевизора, Интернета. Общаясь с людьми, я понимаю, что не одинок, и многие всерьёз погрязли в нём. А что? Есть темы для разговоров, есть примеры для подражания, есть чем гордится. Актёры.
Опять не о том. Моя позиция по отношению к современной духовной жизни – ничто.
Я люблю Хантера Томсона. Как личность тоже. Книг то я его почти не читал. Тоже было год назад с Билли Берроузом. Ну, понимаешь, ничто не истина, всё дозволено. Пытался этим закрыть свои бесконечные пороки. Но потом как-то отошёл. Понял наверно, что не всё далеко дозволено. И истина есть. Наверно. Но просто героин, спид-бол, мужеложство и пакостная слизь, кровь и гной – не то, что меня привлекает. Радикалы тоже должны знать меру, иначе они превращаются в быдло, против которого изначально и бунтовали. Это закон двойного отрицания по мере развития. Не знаю, вывел ли его уже кто-нибудь. Есть подобный в формальной логике, вроде…Я для себя доказал его уже давно. Дело в том, что в любой своей деятельности, диктуемой какими-то идеалами, убеждениями и вообще принципами, человек проходит две ступени.
Есть две позиции ЗА что-то и ПРОТИВ чего-то. Грубо, конечно, но по другому не смогу рассказать. И вот изначально человек делает что-нибудь, руководствуясь убеждениями и мыслями ЗА. Но вот проходит время, и особенно усердствуя в своей деятельности, он уже противник того, за что ратовал. Формально то он, может и ЗА, но по сути стал ПРОТИВ. Опять проходит время, и, развиваясь дальше, человек или группа людей опять За. И так далее.
Причём эти периодическое отрицания могут осуществляться по разным параметрам, в разных областях нашей жизни. Ненавижу себя за кособокость и косноязычие. В голове всё стройно и рядами, а реализованное на бумаге, тонет в пустой словесной шелухе, теряет смысл за смысловыми и литературными штампами.
Знаешь, какое слово никогда не станет штампом. «Штамп». И ещё «Литературное Клише» В этом психология человека, он никогда не упустит возможность покритиковать, поругать, порыться в ошибках и недочётах других. Отрицая слово «Штамп» и «Клише», придётся людям признать, что они уж чересчур закритиковали самих себя. Так, что превратили одно из самых существенных обвинений – в использовании заезженных слов и выражений в заезженное выражение. Я предупреждал, что логика прихрамывает. И стройность изложения тоже.
Но я не собираюсь оправдываться. Перед кем? Перед собой уже наоправдывался на всю жизнь вперёд.
Или вот ещё идея. Написать такую повесть, или рассказ, или (не дай боже) роман. В котором смазанные прыгающие, до конца не оформленные мысли повторяли бы (пускай не в точности, но хотя бы примерно) мысли и умозаключения читателя по поводу прочитанного. Своеобразный сумасшедший гипноз. Читатель читает книгу собственных сентенций. Если представить, что произойдёт в конце всего этого действа, становится жутковато. Вдумайся, это не просто повторение его собственных мыслей, а своеобразное предугадывание. Пусть за полсекунды до его прочтения, но всё же предугадывание. В конце концов, более или менее продуманный чтец подумает, что, измени он сейчас кардинально ход своих мыслей, они поменяются и в произведении. А мы – бац и тут же излагаем это на бумаге. Он пытается думать о чём-то другом – не может толком ничего вспомнить, по инерции читает дальше, а там ответы на его вопросы. Типа, не вспомнишь, потому что читаешь эту книгу, и всё что здесь, и всё, что в твоей голове – одно и то же. Дальше – быстрее и быстрее… Он читает. И всё написанное – как в его голове в данный момент. Отражены все тонкости. Как врубаться, почему он перечитал этот абзац, вообще, как возможно предугадать все логические перипетии в голове отдельного индивида за отдельный промежуток времени. Это очень много информации. Но, мне кажется, того стоит. И читатель будет читать.
Дальше уже просто интерес, помноженный на нездоровое ощущение схождения с ума. Сходить с ума очень сладостно, поверь мне. Это затягивает. И никакие современные модники, сделавшие из этого процесса массовый культ, не поймут всей прелести схождения с ума.
Ладно, дальше. Писатель, затеявший подобную аферу (я про рассказ) должен вообще по максимуму избавиться от всех собственных мыслей, как писателя и стать читателем. То есть мыслить как читатель. И особо не мудрить. Для этого нужно начать с какого-то предложения. Написать. Перечитать. И – пошло поехало. Не останавливаясь, не задумываясь – выкладывать все мысли, так или иначе посещающие голову в момент прочтения этого первого предложения, потом – мысли по поводу этой стремительности. Мысли по поводу тех мыслей, что уже высказаны. Какие-то побочные мысли, уводящие вне заданной темы, тоже приветствуются. Мысли вообще о мыслях…
Это очень тяжело осуществить (я про рассказ). Потому что каждую секунду в голове каждого из нас рождаются и уплывают далеко миллионы, даже, думаю, цифры здесь не уместны, просто ОЧЕНЬ много мыслей. Это целый мир, живущий секунду – и в следующую трансформирующийся до неузнаваемости. Очень сложно отследить его весь. Но возможно хотя бы часть.
Как результат – если хотя бы один читатель полностью прочитает свою голову в этом рассказе – от начала и до конца, писатель прожил жизнь не зря. Он нашёл своего настоящего читателя и породнился с ним настолько, что стал по сути одним целым. А это многого стоит. И уж по любому стоит многомиллионных тиражей, о которых через пару лет забудут.
Но это уже риторика…